--------------------------------------------------------------- Перевод с французского ИРИНЫ ВОЛЕВИЧ OCR: PHIPER ---------------------------------------------------------------
Ночная Роза, или Отсрочка Накормив кошку, она заперла дом и сунула ключ на условное место, под камень - для уборщицы или кого-нибудь из друзей. Все кажется ей странно легким, все вроде бы в порядке. Только вот саквояж, который она несет сама, очень тяжел да ночь почти на исходе. Она бежит, боясь опоздать, и ей чудится, будто ее сапоги увязают в асфальте, вместо того чтобы твердо ступать по тротуару. На вокзале она еле успевает вскочить в вагон. Следом заходит молодой человек. Поезд уже трогается, когда, подсаженная контролером, на площадку прыгает девушка с лыжами. На них короткие пальто - из бежевой замши, из черной кожи. На ней самой манто из рысьего меха. Причудливые, очень броские украшения сверкают на шее, на пальцах, в мочках чуточку остроконечных, прозрачных ушей. Толстый белый свитер не слишком-то чист, она это знает. В саквояже есть другой, но ей нравится именно этот, с рисунком на плечах и по всему рукаву. В купе сидят еще две дамы, одна пожилая, второй около тридцати: рыжая, закрывающая лоб челка, один глаз больше другого, назойливый запах сирени. "Ох уж эти женщины с их духами!" - негодующе думает она. Впрочем, она и сама надушена не меньше. "Просто кошмар! Что это со мной стряслось нынче утром... я ведь никогда не душусь". Хорошенькая лыжница, вошедшая последней, улыбается другим пассажиркам. Ее черные волосы, причесанные на манер госпожи де Севинье, разделяет не очень четкий пробор. Ночная Роза не улыбается в ответ. В поезде царит нездоровая жара. За окном бледно-серый пейзаж стынет в снежной морозной тиши. Она глядит на Рону: низкая вода течет еле-еле; что-то не видать на ней льдин нынешней зимой. Течение почти незаметно - можно подумать, это и не река вовсе, а сонная лагуна под зеленоватым покровом ряски; кое-где в нее впадают ручейки, курящиеся облачками пара, - здесь, в горах, есть горячие источники. Ее поражает вид креста среди занесенного песком сада. Мелкорослые фруктовые деревца ненамного выше этого древнего деревянного распятия под двускатным навесом. "Смотри-ка, они оставили его прямо в саду. Может, здесь было болото, и кто-нибудь..." Она закрывает глаза, пытаясь уснуть. Ей мало пришлось спать последние ночи. В январе месяце Ночная Роза всегда ходит по балам. Ее всюду приглашают, ее любят. Она отличается неосознанной красотой, от которой у мужчин перехватывает дыхание, если уж они соберутся на нее посмотреть. Впрочем, и у женщин тоже, они все завидуют ей. Однако сама она считает себя уродиной. Этой зимой она много танцевала, много болтала с друзьями, пила, ела засахаренные каштаны и миндаль, улиток. Она всегда ест все вперемешку, не считаясь с порядком блюд, да и фруктовый сок вместе с самым сухим шампанским выпьет не задумавшись.
... Батюшка пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном
невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из
Москвы географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и
давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее
змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое
время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои
упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к Бопре,
разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопре в смятении
хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мертво пьян. Семь бед,
один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в
тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и
кончилось мое воспитание.
Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми
мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя
переменилась.
Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я,
облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный
календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него
влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это
производило в нем всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая
наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу
как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на
глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то,
бывало, по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал
Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса:
"Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих российских
орденов кавалер!.. А давно ли мы..." Наконец батюшка швырнул календарь на
диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.
Вдруг он обратился к матушке: "Авдотья Васильевна, а сколько лет
Петруше?"
- Да вот пошел семнадцатый годок, - отвечала матушка...
