Каждый вечер и каждое утро, в час, заранее назначенный, он и она в разных частях мира отходят в сторону и начинают танцевать. Если мужчина стоит лицом к югу, женщина становится лицом к северу. Если он поворачивается к западу, она поворачивается на восток. Они неистово топчут каблуками, исполняя движения понятные только им, под глухой мотив, сочиненный ими для них самих. Они не видят и не слышат друг друга, их разделяют океаны и материки. Их танец - воздаяние, любовное послание, речитатив души и тела. Он это знает. Она это знает. Они зовут друг друга, отвечают, связанные во времени и пространстве, на невероятном расстоянии друг от друга, и тем не менее рядом, спаянные повседневным бытом. Ибо, несмотря на возможные измены, Он - мужчина некогда сказал ей - женщине: Ею будешь ты.
Некрасивая
Я сочиняю - сказала она - любовные истории, которых у меня не было. Ах! До чего прелестны они, как нежны! Я их переживаю, сильнее, чем реальность. Со всей нежностью и даже - да, да - с недостатками и ударами судьбы. Как в жизни. В снегу и в кружевах, там, где взрываются звезды и кричит сова. И лица - тех, кто на меня не смотрит никогда - вдруг озаряются глазами, в которые я смотрю, и погружаюсь, и совершаю там прогулки. Улыбки перестают быть безразличными. Голоса направлены на меня. А плечи - те самые, которыми только пожимают с презрением, принимают мою разгоряченную голову и убаюкивают меня. Я чувствую себя в этих обьятиях лучше, чем в жизни, в них божья благодать, в которую я перестала верить. И золотые руки, те самые, что оттолкнули, сейчас меня ласкают. И я так счастлива, так умиротворена, что вдруг, на грани обморока я - да, да - я засыпаю.
Милый дом
Я бы тебя носила с собой повсюду на голове - как носят в новый год изображение своих домов на шляпах пастухи Вейраса, розово-серую охру стен, а вокруг зелень и ржавые яблони. С шиферной крышей и голубыми ставнями, удивительными арками окон, прикрытыми сиренью и фиговыми деревьями. На ветке качается гнездо дрозда.
Открываю дверь - и что я вижу? Множество розовых домов с овалами окнами, магазины и кукольные комнаты. На полках и на стульях книг столько, что трехсот лет не хватит, чтобы все прочесть. Драгоценные камни, и цветы, и ракушки от тысячей отливов. Во тьме сверкают гиацинтовые глаза кошки и два мелких рубина собаки Сирах.
Таков мой милый дом.
Мальчик
В лунном и все же земном городе мальчик - я видела его давно - живет и ждет меня. У него были самые красивые глаза. На тонких ножках он стоял, как властелин. С рукой на боку - как танцор. В том городе с разноцветными домами, с закрытыми ставнями - он спит. Белый как мел, на ложе, покрытом шелковым гранатовым одеялом. У изголовья - два ангела - два сказочных змея у ног. Дите мое, что сделал ты со своей жизнью? Я тайно пришла ночью, чтобы разбудить тебя. Что же ты глаз не открываешь? Потухнут свечи, и не узнаешь ты меня. Лысые горы бродят вокруг города.
... Но, помимо привычки к тюрьме и других весьма важных причин, о которых я сообщу ниже, я просто не в праве просить о помиловании и тем нарушать силу и естественное течение законного и вполне справедливого приговора. И отнюдь не желал бы я слышать в применении к себе слова: "жертва судебной ошибки", как выражались, к моему огорчению, некоторые из моих любезных посетителей. Повторяю, ошибки нет и не может быть там где, при совокупности определенных данных, нормально устроенный и развитой мозг непреложно приходит к одному и единственному выводу.
Я осужден справедливо, хотя и не совершал преступления, - такова та простая и ясная истина, в уважении к которой я радостно и спокойно доживаю на земле мои последние годы.
И единственная цель, какою руководился я при составлении моих скромных "Записок", это показать моему благосклонному читателю, как при самых тягостных условиях, где не остается, казалось бы, места ни надежде, ни жизни, - человек, существо высшего порядка, обладающее и разумом и волею, находит то и другое. Я хочу показать, как человек, осужденный на смерть, свободными глазами взглянул на мир сквозь решетчатое окно своей темницы и открыл в мире великую целесообразность, гармонию - и красоту. Некоторые из посетителей моих упрекают меня в "надменности", спрашивают, откуда я взял право учить и проповедовать: жестокие в недомыслии своем, они хотели бы и улыбку согнать с лица того, кто как убийца навеки заключен в тюрьму. Нет, - как не сойдет с уст моих благожелательная и ясная улыбка, свидетельство совести чистой и незапятнанной, так никогда не помрачится моя душа, бестрепетно прошедшая сквозь теснины жизни, мощным подъемом воли перенесшая меня через те страшные пропасти и бездонные провалы, где так много смельчаков нашло геройскую, но - увы! - бесплодную гибель. И если тон моих "Записок" иногда может показаться благосклонному читателю слишком решительным, то это отнюдь не отсутствие скромности, а лишь твердая уверенность в своей правоте и столь же твердое желание быть полезным ближнему по мере слабых сил моих...
