Глаза у нее были прозрачные, как вода, и холодные как вода, и так же меняли цвет в зависимости от цвета неба… А рыжие, слишком длинные волосы спускались до самых пят. Она ежедневно тратила целый час, чтобы заплести их в косы, но упрямо отказывалась подрезать. А когда она скалывала их на затылке, эта тяжелая копна прикрывала сзади всю голову и шею до самых плеч. У нее был прямой нос, правильные черты лица и такая белая кожа, что окружающие диву давались. Но стоило взглянуть на ее тонкие, всегда крепко сжатые губы, как становилось не по себе.
Она жила в деревне долины Конш – длинной, как ее волосы. Деревушка была вся черная, дома тесно лепились друг к другу, и их крошечные глазки-оконца пристально взирали на гору, которая тоже чернела в непогожие дни.
В детстве ее дразнили Блуждающим Огоньком; теперь никто уже не осмеливался назвать ее иначе как Флавией, ее настоящим именем. И, однако, до сих пор, проходя по улице, она словно озаряла ее.
Каждое утро она ходила к мессе. Местный кюре глубоко уважал ее и неизменно ставил в пример остальным. У нее были две сестры и пятеро братьев. Старший был миссионером, второй – монахом-картезианцем, третий – кюре в Нижнем Вале, четвертый – капуцином, а пятый пока еще учился в семинарии. Обе ее сестры также стали монахинями. Одна учила глухонемых детей в монастыре Жеронды, другая жила затворницей в Бригской обители. Похоже, именно Флавия сподвигла их всех служить Богу. Она оказывала странное, деспотическое влияние на окружающих. В ней чувствовалась такая несокрушимая уверенность, такая стальная воля, соединенная с даром мягкого убеждения, что не подчиниться было просто невозможно.
“А сама Флавия? Отчего же она не ушла в монастырь?” - судачили некоторые из тех, кто вечно лезет не в свое дело. Одни оправдывали ее так: “Для этого она слишком слаба здоровьем”. Другие говорили: “Это хорошо, когда среди мирских живет такая святая”. Злые же языки утверждали: “Да она просто хочет одна заграбастать все наследство!” Как бы то ни было, а она и впрямь одна из всех детей осталась дома со своими престарелыми родителями. Отец и двое слуг работали в поле и ухаживали за скотиной, мать иногда подсобляла им и готовила еду. Флавия же не делала ничего или почти ничего. Да им и в голову не приходило требовать от нее помощи в сельских работах. Для крестьян – вещь удивительная: им было достаточно любоваться ее красотой, дивиться уму и рассудительности. Может быть, они вспоминали историю Марфы и Марии*. [* Имеются в виду Мария и Марфа, сестры Лазаря, которого воскресил Иисус. В Евангелии говорится, что Мария “сидела у ног Иисуса и слушала слово его”, тогда как Марфа “заботилась о большом угощении” (Ев. От Луки Х. 39-42)]
На праздничных гуляньях она никогда не танцевала. И, однако, всегда присутствовала на них, только стояла в стороне, на взгорке, откуда было все видно. Парни, которым наскучили ее постоянные отказы, давно уж не приглашали ее. Вокруг нее, словно очерченной магическим кругом, создалась пустота, запретная зона, в которой она стояла, как статуя, с высоко поднятой головой, плотно сжатыми губами.
.... - И чего ты крутишься, Сероштан? - укоризненно тонким голоском замечает унтер-офицер Соловьев неуклюжему солдатику, который никак не попадет в свое место. - Чего ты все крутишься? Вертит тебя, словно навоз в проруби, а чего - неизвестно. Да обуй глаза-то, че-ерт! Некоторые солдаты движениями плеч и локтей подкидывают на себе и поправляют удобнее ранцы, уминают складки шинелей и туже подпоясывают ремни, помогая друг другу. - А ну-ка, земляк, стяни мне сзади шинель! Потуже, потуже, не бойся, не лопну. Да ты коленкой-то, коленкой в спину упрись. О-о-о, так, так! Ну, вот теперь ладно. Спасибо вам, землячок! Старый солдат, "дядька" Веденяпин, запевала и общий увеселитель, балагурит вполголоса. - Ну, ребятишки, завтра сабаш маневрам. По-о-ехала седьмая рота по чугунке. Уу-у-ух! - протягивает он, подражая паровозу. - А какая у меня, братцы, в городе баба осталась, - сахар! Сейчас она мне это пирогов напекет, за водочкой сбегает, самоварчик взбодрит. "Пожалуйте, мол, батюшка, Фрол Иваныч, господин Сковородин, по прозванью Веденяпин... откушайте, сделайте милость!.." - А казалы хлопци, що завтра горилку будут давать, - неожиданно произносит хриплым голосом ленивый и тупой рядовой Легкоконец. - Горилку? - язвительно подхватывает Веденяпин. - Это, братец, у нас в Туле называется: захотела кобыла уксусу... Немного в стороне от роты, на пригорочке стоит ротный командир, штабс-капитан Скибин. Около него горнист держит на высокой палке фонарь, который бросает на землю неровное, мутное, движущееся пятно. Василий Васильевич Скибин - мужчина высокий, костлявый, сутуловатый, длиннорукий и весь какой-то неловкий. От его наружности, от нерешительного, близорукого взгляда, от беглой улыбки, даже от шаткой, приседающей походки веет чем-то слабым, удрученным, недоброжелательным и жалким. В нем есть что-то бабье, старушечье. Говорит он тихо, мягким и сиплым, точно усталым голосом, но почти всегда вещи неприятные и злые. Всему полку известно, что его жена - худая, гибкая дама, похожая на ящерицу, - вот уже четыре года как влюблена в поручика Вержбицкого, влюблена открыто, ревниво и бестолково...
