Если же дым попадал собаке в нос и она, к великому удовольствию зрителей, чихала, старик предупредительно спрашивал: - Может быть, вам табачок не по вкусу?..
Крестьяне содержали панов, их дворню, приживалов и приживалок. Как обращались с крепостными? В отрывке "И...
Что бы здесь ни деялось, не робей; станут играть в бабки - играй, только старайся весь кон сбивать и все бабки к себе забирать...
Это было старое вольтеровское кресло луи-филипповой - или около того - эпохи, найденное на чердаке богатой альпийской фермы.
Внук ее хозяев, Арчибальд, чьи деды некогда владели бессчетными стадами коров - истинных королев, если судить по их рогам и вымени (иными словами, первых в округе по красоте и свирепости, первых по надоям), - ныне мог бы сказать о былом благоденствии только то, что его корова языком слизнула; иными словами, он жил в бедности.
Арчибальд был художником-живописцем, а следовательно, обладал тонкой, чувствительной натурой и мужественным, но нарциссическим характером. К тому же он был влюблен.
Предмет его страсти - блистательно-прекрасная девушка, молчаливая, с темными, как ночь, волосами, глазами и бровями и с таким безупречным телом, что при каждом свидании главным стремлением художника было насладиться им с головы до ног.
И поскольку оба они происходили из крепких, живучих крестьянских родов, а,вдобавок имели склонность и охоту к познанию - не только в любви, но и во многих других науках, то выказывали одаренность во всем, чем бы ни занимались, благодаря первозданной силе, глубоко заложенной в них предыдущими поколениями.
Девушка очень скоро приобрела опыт в упражнениях любви, научилась кокетливо одеваться, а умелый макияж превращал в смуглую жемчужину ее лицо, на котором перламутровыми бабочками трепетали веки. Иногда это лицо, потрясенное волнением, целиком скрывалось под челкой и длинными прядями с отблеском водорослей. Однако братья девушки корили ее за все эти метаморфозы, утверждая, что она выглядит настоящей девкой; известно, что братья - самые ревнивые сторожа своих сестер, - разумеется, если не состоят при них сводниками.
Но она, в своих высоких черных шнурованных ботинках со звонкими каблучками, в своей прилипчивой юбочке, упрямо взбегала по винтовой лестнице на верхний этаж мрачного городского дома, под крышу, где художник устроил себе мастерскую с застекленным потолком. И неизменно, до и после любви, она усаживалась в красное вольтеровское кресло.
Она была художнику и женой, и рабой, и натурщицей, и Арчибальд всегда писал ее полуодетой, то есть в сиреневых чулках, с обнаженной грудью, но в старозаветном корсете с китовым усом, который он тоже раскопал на бабушкином чердаке.
А потом она устраивалась поуютнее в красном кресле и иногда даже засыпала в нем.
Однажды ему почудилось, будто поблекшая обивка кресла стала ярче; спустя несколько дней гобелен принял совсем уж кричащий кроваво-красный цвет. И в то же время он заметил, что юная его подруга как будто побледнела.
- Тебе нездоровится? - спросил он ее.
- Да нет, просто я немного устала, но я так люблю это кресло!
- Не выдумывай, ты же не можешь любить его больше меня!
- Какие глупости! - улыбнулась она.
Теперь он всегда писал ее сидящей или свернувшейся клубочком в кресле. Он считал, что этот карминово-красный цвет выгодно подчеркивает светлевшую с каждым днем кожу девушки и ее черные как смоль волосы.
... Он чувствовал к ним
какую-то необъяснимую антипатию - нечто большее, чем обычное физическое и.
духовное отвращение, свойственное нам всем. Без сомнения, эта неприязнь была
вызвана его обостренной чувствительностью, - его сильно развитое чувство
красоты оскорбляло все отвратительное. Но каковы бы ни были причины, он не в
состоянии был смотреть на мертвое тело без омерзения, к которому
примешивался оттенок злости. Для Байринга не существовало того, что другие
благоговейно называют "величием смерти". Это понятие было для него
немыслимо. Смерть можно только ненавидеть. В ней нет ни живописности, ни
мягкости, ни торжественности -мрачная штука, отвратительная, с какой стороны
ни посмотри. Лейтенант Байринг был гораздо храбрее, чем думали многие, ибо
никто не подозревал об его ужасе перед той, с кем он всегда был готов
встретиться лицом к лицу.
Расставив людей, отдав распоряжения сержантам, он вернулся на свой
пост, сел на ствол поваленного дерева и, напрягши все чувства, приступил к
ночному бдению. Для большего удобства он слегка распустил портупею, вынул из
кобуры тяжелый пистолет и положил его на ствол рядом с собой. Он устроился
очень удобно, хотя едва ли осознавал это, - до того напряженно он
вслушивался, не доносится ли с передовой линии какой-либо звук,
предупреждающий об опасности, - крик, выстрел или шаги сержанта, спешащего к
нему с важной вестью. Из безбрежного невидимого лунного океана высоко над
головой струились вниз призрачные потоки и, расплескавшись о переплетение
ветвей, просачивались на землю, образуя между кустарниками небольшие лужицы
света. Но таких световых пятен было немного, и они лишь подчеркивали
окружающий мрак, который воображение Байринга населяло всевозможными
существами невиданных форм, грозными, таинственными или просто уродливыми.
Тому, для кого пребывание ночью, в глухом лесу - дело привычное, нет
нужды рассказывать, что зловещий союз мрака, безмолвия и одиночества рождает
диковинный мир, в котором самые обычные и знакомые предметы обретают
совершенно иной облик...
